Тарбаган

Генерал Р. — это прозвище одного из персонажей романа Нгуги ва Тхионго «Пшеничное зерно». Издательство «Прогресс». Москва. 1977-й год. Перевод В. Рамзеса. Серия «Мастера современной прозы» — да пребудет имя её благословенным! Р. в прозвище означает «Россия». Генерал Россия. Один из участников восстания мау-мау в Кении в пятидесятых годах прошлого века. По отношению к большинству героев романа он был пришлым — происходил из другой местности. Он поднял руку на отца, избивавшего мать, и матерью же был из дома изгнан. Изгой. Он служил в британской армии, воевал в Бирме против японцев. Вне его прозвища Россия упоминается в романе два раза: один раз в контексте надежды, — только русских боятся англичане, — другой — в контексте сожаления — вот мы, англичане, уйдём, а русские и китайцы всё прикарманят. Всё, что мы шестьдесят лет здесь создавали. Едва ли не семьдесят. Так что Генерал Р. отвечает в романе за Россию. Он относится к людям, которые требовали продолжения борьбы после получения независимости. «Сегодня мы получаем Свободу. А завтра мы спросим: где земля? где хлеб? где школы? С ответом на эти вопросы медлить нельзя, потому что мы не хотим ещё одной войны… Не хотим снова обагрять кровью свои… наши руки…» Страница 200-я. Вообще, свобода и смерть сближается в романе несколько раз. Полицейский, например, чудом избежавший линчевания освобождённым народом, спрашивает себя: «Смерть похожа на свободу?» Страница 208-я. Под свободой здесь понимается не что-то абстрактное, а власть чёрных, при этом многие чёрные больше всего боялись именно чёрной власти. Например, они боялись мести. А Генерал Р. был сторонником того, чтобы продолжить и довести сюжетные линии, возникшие в ходе восстания мау-мау, до логического конца. И не только те, которые касались экономических требований. Несмотря на призывы нового правительства к примирению, он считал необходимым разоблачить предателя, выдавшего англичанам его партизанского командира. И в общем, ему это удалось. Правда, предателем оказался совсем не тот, на кого он указывал. Подготовленное им разоблачение превратилось в фарс: человек, выдавший одного, выручил человека, выдавшего и расстрелявшего десятки людей. Генерал Р., тем не менее, участвует в забеге за власть. Буквально «в забеге». «Бег на длинные дистанции всегда считался излюбленным развлечением в Табаи. К коротким дистанциям люди относились с пренебрежением, считая их детской забавой» Страница 190-я. Потому что тот, кто плохо бегал, оставался без скота, до которого много находилось охотников. А лошадей местные жители не использовали. Нгуги ва Тхионго, правда, не называет победителя забега, но Генерал Р. закончил его в лидирующей группе, а потом, когда разочарованные неожиданным признанием предателя жители покинули праздник, он остался со старейшинами, чтобы принести в жертву двух чёрных баранов. Раз уж не удалось линчевать одного соплеменника… Генерал Р. — остался в центре событий. Но это события определённого уровня. На других уровнях романа происходит совсем другое. Ну да, например, любовь. Генерал Р. в этом не участвует.

В романе Нгуги ва Тхионго «Пшеничное зерно» на первый план выходит история Муго, которого автор советского предисловия к роману аттестовал предателем. Британская Восточная Африка, пятидесятые годы прошлого столетия, чрезвычайное положение, вызванное восстанием мау-мау против англичан. Муго рано потерял родителей и оказался в доме тётки, которая уже воспитала восьмерых — и на маленького Муго у неё не хватало любви. Но почему-то хватало злобы. Злоба — состояние более экономичное, чем любовь — поэтому. Муго вырос человеком, который, кажется, не был должен никому и ничего. Ему, правда, достался участок земли, которому он и отдался всем своим существом. Он был красив, силён и был склонен, по-видимому, к тому, чтобы слышать неслышимое и видеть невидимое. Жил он затворником, своих односельчан старался обходить стороной, а белого человека держать на расстоянии. «Он рассуждал так: коли ты не взываешь к дьяволу, дьявол пренебрежёт тобой; если ты избегаешь людей, то и люди должны оставить тебя в покое». Страница 178-я. Нгуги ва Тхионго. Пшеничное зерно. Москва. Издательство «Прогресс». 1977-й год. Перевод с английского В. Рамзеса. И поначалу его уловки действовали хорошо и дали ему повод даже подумать о своей избранности: «…он отмечен перстом божьим. Небо уберегло его от всех жестокостей чрезвычайного положения. А ведь вся Кения стоном стонет… Одни попали в концлагеря, другие бежали в лес. Но его ничто не трогало в окружающем мире. Он сторонился людей, жил в предвкушении дня, когда зазвучат трубы и глас небесный призовёт его. Он слышал сетования людей… Их заботы казались ему ничтожными». Страница 172-я. Однажды, однако, от него решительно потребовали встать на сторону свободы, то есть, говоря попросту, принять участие в убийствах. Разумные доводы Муго в пользу своего неучастия были отметены: «…решение сложить голову за свой народ принимается сердцем». Страница 176-я. И Муго решил — немедленно перешёл на сторону англичан. Выбор был небольшой. В несколько нехитрых приёмов районный комиссар полиции делает из него героя гражданской войны. Соплеменники в его честь слагают песни. Партия выдвигает его в местные руководители. Районный комиссар знает, на кого оставить страну. Всем, кажется, угодил. А он, прямо на митинге в самый день провозглашения независимости во всём сознаётся. Объяснения из области психопатологии, к которым прибегает Нгуги ва Тхионго, не кажутся убедительными. Что его подвигло на самом деле? Благодаря его признанию, остаётся в живых другой, огульно обвинённый партией и народом человек, бывший полицейский. А Муго скрывается. И тут же вся романная ситуация из области любительской мистики, нравственных исканий и жёсткой идеологии переходит в область драматических технологий, которыми пользовались уходящие из страны белые, чтобы спасти своих верных чёрных товарищей. И если речь идёт о персонажах романа, всех спасли.

Заключённые содержатся в нём без срока. Приговор им никто не выносит. Какой срок максимальный — никто не знает. Срок бесконечный. Правда, лагерь разбит на сектора, а сектора — на зоны, в соответствии с условиями содержания в них. Один из персонажей романа Нгуги ва Тхионго «Пшеничное зерно», например, попадает в сектор «С» для самых опасных преступников. Да, сектора помечены буквами — «А», «В» и «С» — в основе постмодернистского концлагеря лежит алфавит, в котором, конечно, есть буквы «В7» или «С3». Но этот алфавит оперирует ещё более малыми величинами — в каждой зоне было по десять бараков. В каждом бараке — по шестьсот заключённых. Кажется, лагерь имеет границы. Но Нгуги ва Тхионго не указывает количество зон в каждом секторе. Смотрите, например, страницу 127-ю в русском издании 1977-го года. Москва. Издательство «Прогресс». Перевод с английского В. Рамзеса. То есть лагерь троичен, но каждая из частей этой троицы — бесконечна. И в целом постмодернистский концлагерь бесконечен, как в пространственном, так и во временном смысле. И бесконечен его базовый алфавит. В лагере заключённых допрашивают без передышки, — то есть бесконечно, — выясняя, принадлежат ли они к партизанам или, точнее, давали ли они клятву борца за свободу и независимость. В общем, с формальной и сущностной стороны дела, заключённые в постмодернистском концлагере — невиновны. Но, в конце концов, в нём оказываются почти все взрослые здоровые мужчины — персонажи романа. Издевательства, которым подвергаются пленники в лагере, вызваны не их преступлениями против колониального правления, а самим фактом попадания в концлагерь: «…бей не жалей, мы не виноваты, что белый человек привёз их сюда». Страница 127-я. Охранники и заключённые — все чёрные, за исключением начальства. Постмодернистский концлагерь принадлежит иронической культуре. Смех, или, точнее, страх смеха, играет важную роль: один из заключённых стоически переносит пытки, а его мучителю начинает «…казаться, что весь лагерь смеётся над ним, презирает за то, что он не может исторгнуть из Муго [это персонаж] даже стона». Страница 129-я. Иронизирует над ним, доводя до исступления. За пределами бесконечного иронического постмодернистского концлагеря остаются женщины, дети и старики, так как охранники принадлежат концлагерю. Но жизнь за пределами концлагеря организуется тоже по законам концлагеря — деревня, из которой забрали всех мужчин, по приказу англичан окружается рвом, на рытье которого трудятся и погибают от голода и побоев как раз эти свободные женщины, старики и дети. Из деревни имеют выходить право только те, кто трудится на фермах белых. Третья часть персонажей принадлежит лесу, ограждённому с одной стороны проволокой, а с другой — рвом, — они партизаны. Кения, следовательно, в целом тоже троична. Но здесь, на уровне стран, читатель попадает в ситуацию не столько троичную, сколько прямо фантастическую: Кения порабощена Англией, но надежды свои персонажи романа обращают к России — это единственная страна, уверяют они, которую боятся англичане. Ирония, разумеется, это всё ирония.

Приём советской цензуры: спрячь острое, злободневное, неоднозначное за волшебные имена азиатских, африканских и американских писателей — и случайные, ненадёжные люди сразу же отпадут. Шоротчондро Чоттопаддхай! — и читатели 1960-го года чтения не узнают об устройстве вишнуитского монастыря. Нгуги ва Тхионго! — и лагерная тема останется закрытой до тех пор, пока её официально читателю не навяжут. Волшебное имя укутай ещё в предисловия и послесловия — в наскучившую ауру борцов за мир, за социальную справедливость, за свободу, за независимость — и можешь вообще не беспокоиться за идеологическую девственность широкого читателя. Но узкому читателю при этом всё-таки скажешь, что сказать ему должно, потому что он начнёт читать сразу из сердцевины. Советский читатель Нгуги ва Тхионго 1977-го года образца был заговорщиком: он читал и думал, что эта книга, хотя бы в некоторой степени, про нас, но говорят о нас вот так — через историю кикуйю. А теперь… а теперь читатель тоже чувствует себя заговорщиком. Но на то, чтобы быть зрителем заговора сегодня, у него есть не одна, а сразу несколько причин. Существует, по-видимому, заговор пощажения русскими их белых братьев. Неологизм «пощажение» мой и применяется здесь за отсутствием в моём словаре более точных понятий. Он происходит от существительного «пощада» и означает «отмеренную, дозированную милость». Иначе, чем этим заговором, или политикой пощажения, нельзя объяснить ситуацию, когда каждый взрослый человек по нескольку раз в год в негативном контексте слышит, например, о братском вторжении советских войск в Чехословакию, но ничего не слышит об английских концлагерях, действовавших в середине прошлого столетия в Кении. «Вся Кения, от Мандийских островов в Индийском океане до островов Магита на озере Виктория, была усеяна ими». Нгуги ва Тхионго, разумеется. Пшеничное зерно. Москва. Прогресс. Перевод В.Рамзеса с английского языка. 1977-й год. Страница 127-я. То есть, мы поступаем с белыми братьями как с малыми детьми — позволяем им бороться всерьёз, а сами дурачимся. Конечно, хотелось бы думать, что это заговор великодушия, расчёта и силы, а не, например, глупости, безволия и слабости. Читатель видит заговор и в другом: роман Нгуги ва Тхионго — очень сложное и красивое произведение. Оно как ствол бананового дерева: «…один слой коры снимаешь, а под ним другой». Страница 101-я. И многие из этих слоёв как будто можно прочесть — идеология, политика, история любви, библейские ассоциации, — но под ними остаётся что-то ещё, — ещё слои коры, — которые придают истории, в нём рассказанной, глубину и полноту. Но при этом — это как раз заговор — роман находился, если вообще находился, где-то на задворках читательского внимания. Почему-то никто не настаивал постоянно на необходимости прочесть его. Хотя, скорее всего, это уже заговор всемирный и всевременной. В общем, мягкая цензура позднего советского времени в отношении Нгуги ва Тхионго продолжает действовать. Только для избранных.

Заключённые английских концлагерей возвращаются домой. Нгуги ва Тхионго. Пшеничное зерно: роман. Москва. Издательство «Прогресс». 1977-й год. Перевод с английского В.Рамзеса. Серия «Мастера современной прозы». Начало пятидесятых годов, британская Восточная Африка. Будущая Кения за десять лет до обретения независимости. В течение многих лет заключённых переводили из лагеря в лагерь — такая система называлась «трубопровод» — с целью, разумеется, подавления и перевоспитания. Кто-то погибал, кто-то перевоспитался, кто-то остался верен себе. Кто-то продолжал томиться в тюрьмах. «…нас гоняли на строительство дорог и в карьеры. Они называли нас преступниками, даже тех, кто ни в чём не был виноват. Мы ничего не крали, никого не убивали. Мы только осмелились заикнуться: отдайте нам то, что было нашим со времён агу и агу [со времён отцов и дедов, то есть]. День и ночь нас заставляли копать. Спать мы ложились на пустой желудок, нас косили болезни, одежда превратилась в тряпьё, дыра на дыре, нагота наша была открыта ветру, дождю и солнцу». Страница 74-я. Располагались лагеря в самом суровом климате — на «…выжженных солнцем нагорьях». Страница 76-я. И самое главное, люди попадали в них без суда и следствия и содержались бессрочно — содержались столько, сколько надо было. «Вам и представить себе трудно, что такое жизнь в лагере. Особенно для тех, кто попал в «отпетые».Тюрьма по сравнению с лагерем — рай …в тюрьме хоть знаешь, за что сидишь. Знаешь свой срок. Год, десять, тридцать — но тебя выпустят». Страница 42-я. Тех, кто плохо перевоспитывался, регулярно избивали — вообще, особо мучили. И так далее. И тому подобное. При этом герои Нгуги ва Тхионго далеки от расхожих схем. Они возвращаются домой и вдруг понимают, что звучащие на митингах, собиравшихся в их честь, лозунги, не вяжутся с их жизнью. Например, тираду о тяжкой лагерной жизни произносит человек, выдавший своего партизанского командира англичанам. Вообще, как иногда бывшие заключённые признаются друг другу, «…все кривили душой — стыдились людям правду сказать, разглагольствовали о верности общему делу, о любви к родине. А …мне стало безразлично, получит страна свободу или нет. Я хотел одного — домой вернуться. Любой ценой! Пусть Кения достанется белым — всё равно!» Страница 76-я. К этому добавляется понимание напрасной личной жертвы: «…такие, как ты, заслужили первыми вкусить от плодов независимости. А что мы видим? Кто разъезжает в длиннющих машинах и меняет их каждый день, словно сорочки? Они пальцем не пошевелили во время войны за свободу, отсиживались в школах, университетах, в разных конторах. А теперь на митингах они громче всех кричат: «Ухуру, славная свобода, за которую мы сражались!» Страница 77-я. Нгуги ва Тхионго, впрочем, не останавливается на этом. Дальше — любовь.

Чтение предисловий к советским изданиям переводной литературы — изысканное удовольствие. «Элита» — ходовое слово в современной Африке», — пишет, например, Вл.Вавилов в предисловии к «Избранным произведениям» Нгуги ва Тхионго. Москва. Прогресс. 1977-й год. Страница 7-я. И продолжает: «…обособившаяся и ведущая образ жизни, ещё недавно казавшийся сугубо европейским, колонизаторским, а потому ненавистным. Появились даже слова, передающие иронически-неприязненное отношение к разбогатевшим африканцам, стремящимся во всём подражать европейцам. В Нигерии, например, говорят «оинбо» — «белый чёрный человек», в Восточной Африке — это «вабенцы»…» Перевод последнего слова, к сожалению, не приводится. Элита, оинбо, вабенцы — слова-синонимы. Чёрная элита — это , следовательно, оксюморон, как и оинбо. «Новое общество в африканских странах рождается в борьбе противоборствующих тенденций: становления буржуазии, «среднего класса», как называет её Нгуги, и упорства и неуступчивости патриархального уклада, ещё сильного, особенно в сфере морально-этической; возникли и крепнут демократические силы, которые всё решительнее заявляют о себе». Страницы 7-я и 8-я. Ещё одна синонимическая пара: буржуазия — средний класс. Элита, при этом, — разбогатевшие африканцы, но не буржуазия, разбогатевшие, следовательно, не буржуазным путём. Элита — чёрные, колонизирующие чёрных, таких же как они. Получаются четыре класса населения: элита — средний класс — традиционные слои — демократические силы. За что борются? Да, вопрос острейший — «путь развития, конечная цель перестройки». Страница 8-я. Какие у Африки варианты? Социализм, какой-то мутный средний путь, и капитализм. Но «…капитализм, буржуазное общество скомпрометировали себя в годы колониализма в глазах миллионов африканцев. Мало кто из африканских лидеров отваживается говорить о капитализме как о конечной цели перестройки общества». Страница 8-я. Говорить не отваживаются, но делают же. В послесловии, которым может считаться речь, произнесённая Нгуги ва Тхионго в Алма-Ате, он предлагает говорить о «возвращении домой». Объединение Африки, братство азиатских и африканских народов, обретение исконных плясок и песен. Но этическая программа главнее: «Я верю, что африканский писатель сможет внести свою лепту в эту борьбу. …Но он должен участвовать в ней на стороне большинства» Страницы 10-я и 11-я. На стороне большинства, где бы оно к несчастью своему не находилось. Почти Анна Ахматова. Между предисловием и послесловием расположился роман «Пшеничное зерно» и рассказы. Написаны, разумеется, по-английски. Содержание: восстание мау-мау в Кении, концлагеря, массовые репрессии и посттравматический синдром. Читать — не читать? Хочется-то чего-нибудь светлого — не камбоджийского, не бенгальского, не югославского, не кенийского. Неужели в этом мире нет книги, над которой в минуту отдохновения мог бы спокойно склонить голову уставший читатель?

Издатели сэкономили на кавычках и тире для эссе Петера Зилахи «Последний окножираф» — в нём трудно различать голоса. Петер Зилахи это, кто-то другой или кто-то третий. Хотя понятно, что это разные голоса. У читателя должен наличествовать абсолютный слух для понимания этой книги. Или у него должна быть абсолютная память: ведь здесь говорят исторические деятели, пусть и устами своих приверженцев. Чтение усложняется ещё и тем, что эссе написано не столько словами, сколько идеологическими конструкциями. Идео-образами. Например, такими как «пионер», «Югославия», «Венгрия», «Балканы», «Тито», «студент» и так далее, которые часто меняют свои значения. В каком значении они употреблены в книге — загадка. Петер Зилахи приезжает из Будапешта в Белград, чтобы увидеть новости живьём, как он утверждает. Новости живьём — это не то же самое, что котята живьём? Тем не менее, он становится участником антиправительственных демонстраций. На фотографии, которая опубликована в книге, Петер Зилахи выглядит подтянутым, спортивного типа молодым человеком с развитым плечевым поясом.Кажется, он занимался плаванием. Почему бы ему не вступить в ряды милиции — разве новости живьём видны только с одной стороны? Или: почему бы ему не стать уличным торговцем или дворником, чтобы увидеть новости живьём с какой-то иной точки зрения, не принадлежащей гностически разделённому миру? Новости живьём глазами котят. Впрочем, не важно — в итоге, вольно или невольно, но Петер Зилахи описывает мир, который сложнее его изначальной мыслимой простоты. А в начале для него существует, вообще, только одна точка зрения, она же точка действия и она же точка добра — протестующие. Потом возникает вторая — антитестующие, то есть зло. Те и другие — это большие коалиции. Первые — это студенты, футбольные болельщики, националисты, духовное присутствие западных вооружённых сил, западных деятелей массовой культуры и западных телевизионных компаний. Вторые — это правительство, чиновники, армия и милиция. Читателя поражает отсутствие здесь России, если не считать воспоминаний Петера Зилахи о туристических поездках в нашу страну и его шапки-ушанки. Шапку-ушанку можно рассматривать как демонстрацию русского флага. Кажется, что Петер Зилахи первую коалицию всё время расширяет, а вторую — сужает, но коалиционность добра и зла позволяет его читателю увидеть и добро во зле и зло в добре. И зло в добре во зле и добро во зле в добре. Душа эссеиста раздваивается — он видит себя и протестующим и милиционером, — хотя сказать об этом напрямую не хочет, но зато говорит обиняками — через описание своих белградских снов. Эпизодически являющиеся нейтральные обыватели картину ещё более усложняют, но Петер Зилахи оставляет всё-таки их в стороне, чтобы обратить внимание на то, что борьба добра со злом порождает зло во сто крат большее. Пока белградские студенты задирали милицию, пришлые трансплантологи изъяли у их родины приличный кусок тела с последующей, надо полагать, передачей его страждущему реципиенту. Петер Зилахи. Последний окножираф. Издательство нло. Москва. Перевод В.Середы с венгерского языка. 2005-й год.

В 1924-м году сюрреалисты отметились глумливыми некрологами на смерть Анатоля Франса. «Подобных тебе, труп, мы не любим!» — и тому подобное. В 1968-м году, во время майских беспорядков, один из сюрреалистов попал в лапы парижских студентов: «Арагон стар как мир!» — кричали они. Ему припомнили оду к огпу: «…Призываю террор во всю мощь своих лёгких, Пою огпу!» В 1996-м году бывший парижский студент попал в лапы белградских студентов. Джек Ланг, французский дипломат. Был ли он среди тех, кто порочил Луи Арагона — не сообщается, но Петер Зилахи, автор эссе «Последний окножираф» называет его «студенческим лидером в 68-м», который как раз должен был найти «общий язык со студентами» в объятом волнениями Белграде. Страница 22-я. Издательство нло. Перевод с венгерского языка В. Середы. 2005-й год. Москва. Кроме того, он, «бывший министр культуры и …может помочь с финансовой поддержкой их [студенческих] культурных фондов». Страницы 22-я и 23-я. Поэтому оппозиция пригласила его. А это была ловушка. «Ланг — человек общительный, добродушный и гибкий… Он делает заявления, произносит речи, в общем, пригласившая сторона счастлива. Когда он приезжает в университетский штаб, студенты — историки и философы — просят его пройти с ними наверх». Страница 23-я. «Пройдёмте», да. Но дипломат не понял и прошёл. «На пятом этаже его предупреждают, что никаких речей они ему не позволят, поскольку во время боснийской войны он подписал петицию в оон с требованием бомбардировок Белграда. Ланг реагирует на это спокойно. О существовании такого документа он даже не слышал, говорит он, и спрашивает: не сербский ли писатель Кафка?» Страница 23-я. Не французский ли писатель Луи Арагон? Тот тоже отлично держался на встрече с революционной молодёжью: «Вы мне напоминаете меня самого в молодости», — бормотал в 1968-м растерянный Луи Арагон. «Не оценив его французского остроумия, студенты окружают дипломата и требуют, чтобы он немедленно покинул здание. Журналисты …ожидающие его у входа, остаются без интервью, так как Ланг ураганом проносится мимо». Страница 23-я. И Луи Арагону когда-то тоже пришлось ретироваться. На следующий день Петер Зилахи разговаривает с одним из очевидцев изгнания Джека Ланга. Он спрашивает собеседника: за что Ланга? И получает поразительный ответ — именно за то! Джек Ланг, конечно, ненавидит сербов, но, главное, «Ланг — маоист разлива 68-го года. Студенческий лидер, ставший министром культуры». Страница 23-я.Каждое новое поколение революционеров тем или другим способом унижает предыдущее поколение революционеров. Для белградских студенческих лидеров звонок звенит прямо в книге Петера Зилахи. Правда, звенит он не из будущего, а прямо из настоящего. Белградские студенты, видите ли, кидались в милицию тухлыми яйцами. А доставалось всем подряд. «…кто, по-вашему, будет убирать всё это дерьмо, кричит продавщица газет, сметая к мусорным бакам гоголь-моголь из пяти десятков яиц. Студенты хотят разобраться с нею, но…» вмешивается студенческий вожак. Он успокаивает соратников и пытается успокоить продавщицу. «Ты маму свою успокаивай, орёт на него продавщица газет, валяй, убери всё это дерьмо!» Парня звали Вук. «Улыбка застывает у Вука на лице». Страница 53-я. Вук, Джек, Луи. С ними как будто всё ясно. За что Анатоля Франса обидели?

Расхожее мнение,  - по моему мнению, расхожее, — что участники политических протестов в большинстве своём принадлежат к творческим людям, полевыми исследованиями Петера Зилахи, проведёнными им в революционном Белграде 1996-го и 1997-го годов, не подтверждаются. Петер Зилахи. Последний окножираф. Москва. Издательство нло. 2005-й год. Перевод В. Середы с венгерского языка. Нет, принадлежат, но в угасающем меньшинстве. Большинство протестующих склонно к точному повторению изо дня в день однажды заданных примитивных и однообразных действий. Можно даже сказать, что революция — это эпидемия однообразных действий. Однообразие становится особенно заметным, когда революция длится долго. А белградцы бунтовали месяцами. Собраться толпой у какого-нибудь здания и так простоять, на него глядя, несколько часов. Или: собраться толпой, двинуться к этому зданию, встретить милицейский кордон и часами стоять перед кордоном. Стоять, стоять, стоять. Для разнообразия забросать здание и кордон снежками. Бросать, бросать, бросать. Разумеется, у толпы есть творческая матка. Матка генерирует творческие решения: забрасывать противников не снежками, а бумажными самолётиками. Не самолётиками, а презервативами. Не презервативами, а тухлыми яйцами. Покупаете куриное яйцо — обратите внимание на слова «покупаете» и «куриное» — проделываете в нём маленькую дырочку, выдерживаете при комнатной температуре три-четыре дня, собираетесь толпой, доходите до указанного здания или до кордона и забрасываете здание и кордон тухлыми яйцами. Алгоритм этот сложный, но, поскольку многие участники протестов — студенты, выполнимый. Начинаем. И продолжаем, пока яйцо куриное столовое не станет доступно только для богатой белградской молодёжи. Отсюда происходит и название молодёжи — золотая, и самоназвание революции — жёлтая. Цвет революции дал возможность Петеру Зилахи ввести в книгу обрамляющий её мотив жизни Аурелиано Буэндиа: «Последний окножираф» начинается с упоминания романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» и им заканчивается. Есть вариант  для революционеров, ведущих малоподвижный образ жизни: выйти на балкон и взмахом руки приветствовать проходящую мимо толпу. Приветствует, приветствует, приветствует. Петер Зилахи пытается компенсировать сущностное однообразие протестующих за счёт внешнего разнообразия: посмотрите, например, какие у нас шапочки — «…клоунские колпаки, ночные чепцы, шапки четников и шахтёров, епископские митры, охотничьи шляпы, адмиральские фуражки» и т.д. Страница 98-я. Фотографии протестующих, размещённые в книге, этого разнообразия, правда, не подтверждают — на них запечатлены стандартно одетые люди без головных уборов вообще. Но милиционеры-то, те и вовсе одеты в униформу, и ходят строем. Ясно, что мы творческие личности. И разумеется, творческие личности побеждают. Ура! Победа! Можно расходиться? Нет-нет. Теперь «…дорогие мальчики и девочки, возьмёмся за руки и посмотрим друг другу в глаза. Или все, или ни один — только так мы сможем пробиться через пуленепробиваемое стекло». Страница 118-я. Возьмёмся, возьмёмся, возьмёмся. Посмотрим, посмотрим, посмотрим.